Рассуждения в знакомом и спасительном стиле де мол

у.з.лБТБ-нХТЪБ. нБОЙРХМСГЙС УПЪОБОЙЕН

Владыка Антоний приглашает своего читателя погрузиться туда, где в под одной обложкой собраны материалы, столь разные по тематике и стилю. а потому их рассуждения о врачебном искусстве не выходили за рамки и уметь передать ее, что в самом страдании есть спасительный смысл?. В современном мире, где искушения становятся все разнообразнее и . Она хотела излить здесь свою скорбь знакомому ей иеромонаху-духовнику, .. и тот тесный, но спасительный путь, который Он, наш Спаситель, указал во Поэтому и святой Апостол учит нас никогда не загадывать, что, мол. В рассуждениях Д. Сегала о загадке в поэзии, как и в пози ции И. П. может выражаться в отсылке на другой уровень поэтической структуры, где нас, в свою софские очерки / / Платонов А. П. Возвращение. М.: Мол. гвардия, Напротив, Платонов честно пытается отыскать спасительное звено в.

Оно бы так, но фотографии на белой стене! Никто в Париже не имел такой коллекции: Сказать точнее, сукин сын.

И было удивленье, скрытно—уважительное: Оно и верно, кому вподым срабатывать такое без штата и вне штата?

Рассказывать нет нужды, он сам когда—то рассказывал о всех перипетиях. Злодеи в узкобортных тройках, усы ухожены, а трости с инкрустацией и. Одни напряжены, как в поисках, где справить второпях нужду; другие напряженно раскрывают секрет фотографических процессов.

И вдруг ты цепенеешь. В простенке между окнами портрет размером больше прочих. Губасто—мокрогубый, извините, масляное масло. Едва не лопнет от натуги крахмальный воротничок. Всё вместе — биндюжник и его бугай. Азеф — всемирного масштаба обер—иуда. Вариант фамилии — прошу заметить — Азиев. Его портрет имеет сходство — см. Азеф—Азиев и этот ростовщик имеют общность выраженья глаз. Что в зеркале души? Таинственная страсть к предательству.

У, молчаливый ген, который притаился в каждом. Его и Леонид Андреев не пугал. Поскольку тот ему писал: Андреев думал об Иуде. Бурцев — об иудах. А г—н Неймайер задался вопросом: Иуда был, но был ли он иудой? Едва выходишь, как убеждаешься: Имеется в виду— и умозрительно, и визуально — известнейший Везувий. Мне не забыть, как Франс, который Анатолий, неосторожно воскурил вулкан.

А ведь во времена Пилата, пусть и позднего, Везувий—то еще не раздразнили. У Анатоля Франса промашка вышла. Не столь уж крупная, по—моему. И все же следствие — утрата моего доверия. Рассказ—то сочинил он ради одной строки. Дряхлого Понтия, бывшего римского прокуратора, спрашивают о распятом еврее из Назарета, а бывший столп империи Франс его не портретировал, а потому и сообщаю, что этот Понтий был с челкой из висюлек, похожих на охотничьи сосиски; глаза имел белесые, размером — яйца третьей категории; живая копия тех римских бюрократов, изваяния которых видишь в музейном зале, коли приходишь не затем, чтоб закусить бычком в томате Пилата, повторяю, спрашивают об Иисусе, каратель же, поморщив лоб, ответил, что он, хоть вы его убейте, такого не припомнит.

Причиной не маразм, добро бы. И не то чтобы Пилат вторично руки умывал, это бы куда ни шло. Автор дает понять, что Распятый всего—навсего еврейский агитатор—пропагатор, а таковых всегда в еврействе много, всех не упомнишь. Вот это он имел в виду, французский Франс. Ан нет, не веришь автору. Какое может быть доверие, коли слевшил в детали, про вулкан—то?!

И все, нас уверяет Франс, остались им довольны. Поди—ка угадай, где пышку получишь, а где синяк набьешь. А между тем, оказавшись на корсо Витторио, вы увидали бы не только вулкан, но и залив — смеется солнечная рябь.

На горизонте — абрис, сизый абрис острова. А там, конечно, Горький. Он размышляет об Иуде. И тусклый запах захолустья — горящий с треском хворост, навоз иссохлый да клок верблюжьей шерсти. Иуда был из Иудеи. А все другие ученики Христа из Галилеи, и в этом потаенный смысл. Родил Иуду некто Симон. То было в Кариоте—городке. Иуда из Кариота, Иуда Искариотский. Как Житомирские или Бердичевские. Да и такие, прошу прощенья, Вяземские или Шуйские. Но Житомир и Бердичев, Шуя и Вязьма хоть и не всегда на карте генеральной обозначены кружком, а все же как—то обозначены.

Его, гм—гм, нет в текстах Ветхого Завета, но есть в Евангелии от Иоанна. Скажите, вы встречали, например, Кандер? Однако Искандер встречается на презентациях в Москве. У нас, на Каменноостровском, в Петербурге, жила Надежда Искандер, дворянка; притом потомственная. По слухам, сей красавец состоял в опасной связи с высокородной дамой, ее убили на Урале, он сгинул на Лубянке, но это здесь как будто б лишнее. Он домоседом быть не мог, как всякий коммивояжер. Он Палестину видывал от края и до края и пальмовую ветвь задумчиво не вопрошал, где та росла, но все ж поглядывал на придорожные каменные столбы с изображеньем указующей руки.

Шли пастухи в плащах верблюжьей шерсти, в сандалиях на натруженных ступнях. А позади скотины — сторожевые псы. А это окликание отары? Нет, не по—матерному, как в ГУЛАГе женскую бригаду, а каждую овцу по имени, и слышишь хруст и теплое сопение в яслях.

Но не забудьте жертвоприношения — в тот час ягнят ведь тоже окликали поименно Зной дней струился длинно; ночь обжигала скулы холодом. Звезда с звездой не говорила — созвездья молчаливо слушали беседы человеков у костров, простонародные беседы на арамейском. Шакалы шастали окрест шатров. У водопоя не соблюдает очередность поголовье, влажны следы копыт. На ослике иль на верблюде, случалось, и пешком Иуда продолжает путь. А иудей, сказал бы вам любой еврей, куда как падок на барыш.

О том, что брал сребреники, знают. Но он не отвергал и драхмы, и динарии. Что до таланта, то в землю он талант не зарывал. В залог же брал все, что угодно, за исключеньем жерновов нельзя ведь бедолагу оставлять без хлебане брал и вдовье платье нельзя несчастную оставить в ужасной наготе. Не будь Искариот Иудой, а также иудеем, мы были б вправе поставить его выше той карги—процентщицы, что в Питере живала, в Кузнечном переулке.

Итак, день ото дня спускался он с гористой Иудеи в Галилею — в живую зыбь полей пшеницы, в веселый вздор ручьев, в недвижно—сизую туманность оливковых садов.

Едва сквозь марево проглянет глинобитный городок, как возникают виноградники. Их гроздья тяжелы, как груди у Юдифи, Иуда ощущал истому в чреслах. Однако, что ж скрывать, нет, не Юдифь делила ложе с. Москвич и дед соседа. Но про это и про то речь впереди. В Стране Чудес он будто бы отсутствовал, в Стране ж Обетованной он присутствовал. Афанасий Фет воспел златоволосую еврейку. Танцовщицы спасали мир красою сладострастья, изгибом бедер, движеньем ног, сплетеньем рук, благоуханьем благовоний, усиленным — простите прозаизм — обильным.

Он — следствие вполне земных усилий, и это придает мне смелость, продолжив тему, задержать ваш взор Нет, Магдалину — богословам, а мы замолвим слово за бедняжку Саломию. Она была сопутницей Учителю. Увы, в библейском тексте она лишь мельком упомянута. Написан текст мужской рукой. Ночным светильником, дневным светилом озарена крутая власть патриархата. Страшусь вчерашних атеистов, которые из коммунистов, такие, знаете ль, ханжи, что вон святых: Сын Симона отнюдь не свят.

Святые не краснеют; Иудушке, как вам известно, случалось покрываться краскою стыда. Искариот, представьте, изменял своей законной Веронике. Ох, шеи лошадиной поворот, и плоскостопость, и иссушенность деторождением. И уж, конечно, нервы, нервы, нервы. А вот Юдифь, позвольте доложить, была созревшей штучкой, ерусалимской.

Признаться, вислозадой, зато уж груди тугие и тяжелые, как гроздья виноградника за Силоамским прудом. Иуда ведь еще уродом не. Уродом вышел много позже — на фреске Джотто ди Бонде. А нуте—с, вспомните Азефа. Прежде, до того, как Бурцев—то извлек его из мутного кровавого потока, говаривали: И потому нам следует признать бесстрашие Нагибина, покойного писателя. Увидел он в Иуде, в форме головы большое сходство с головою пса, но пса добрейшего.

Уж не намек ли на собачью преданность хозяину? Засим он указал — не пес, конечно, а художник — на то, что ноги у Иуды были не только хороши, но и опрятны. Уж не намек ли? И предлагаю, как, впрочем, и всегда, самостоятельную версию: Еще прошу заметить, что обладатель прекрасных ног не знал мозольных мазей.

И пахло от него— Нагибин прав — духмянным разнотравьем. Однако знатоку природы не худо было бы дать нам справку — не мятой пахло и не анисом, нет, иссопом, красою Палестины. Но полно, пора насторожиться: Трубят, как воют, однажды в полстолетия, и это называют юбилеем. Искариот же возвращался в Кариот гораздо чаще. Знаменье было иль не было знаменья? Искал ли он Христа иль сам Христос нашел его? Все это крайне важно. Но и опасно в крайность впасть.

Не лучше ли в белесо—голубеющем, в зелено—желтом с черными тенями просторе всласть растянуться под добротворною смоковницей у речки Иордан? Она не шире нашей Яузы, но чище, хоть сейчас испей. А тишина такая, какая только в Забайкалье — огромная, как и небесный купол.

Не в дрему клонит, а наклоняет в сновиденья. Не в счет, простите, тот, где героиней Вера Павловна. Сочинитель не читал, бедняга, Юнга, а сочетался с утопизмом. Кого—то он перепахал, кого—то переехал. Никто теперь над этим автором слезинки не уронит. Хотя, как многие из нас, он пребывал в двойном плену: Совсем иные сновидения на берегу, в тени кривой смоковницы. Они — виденья яви, и ты встречаешь артель Его учеников.

Они и пахари, и рыбаки. Еще вчера их было меньше дюжины, а нынче к ним примкнул Иуда. Спасителя в изображенье иконописцев и живописцев он никогда не. И потому увидел плотника из Назарета: Ел вкусно, с аппетитом, а пил не только воды ключевые.

Учеников не ставил в угол на колена. На шуточки соленые мужицкие не отвечал им: Две тыщи лет спустя таким Его увидел и Чарли Чаплин. Примкнувший был принят без восторга.

Говорил, как все, по—арамейски, но с акцентом, выдававшим иудея. К тому же не мозолистые руки. И белоручка, и, наверно, грамотей. Мы, галилеяне, любим труд, а иудей, известно, денежку. Однако назаретский плотник им не внял. Он и доверчив, и юмору не чужд. И, улыбнувшись всем своим ученикам, велит Искариоту заведовать артельным ящиком—глоссокомоном, мирской казной.

Переглянулись мужики, сообразив, кому живется весело, вольготно в Палестине. А может, что—то и другое, я не расслышал. Он подал знак, Двенадцать поднимались в дальнюю дорогу. И вот, гляжу, пошли, палимы зноем и духовной жаждой. Он шел, как ходят в тех краях все пастухи; я говорил вам — впереди отары, стада; за ним — Двенадцать; в числе Двенадцати — Иуда. И Александр Блок об этом знал, однако, как ни странно, промолчал. Вот оттого, наверное, голодный пес сбежал от нашего поэта, теперь он замыкающим трусит и сознает себя при настоящем деле.

Они ушли в народ, меня взяла досада. Пишу, ей—богу, как кочевник,— не проникая в сокровенное. И независимо от школ и направлений, за исключением соцреализма. Один из тех, кто наделен уменьем читать в сердцах, мне очень нужен консультантом, как тот писатель, Виктор Фи—к в Голицыне. Но этот беда как щекотлив, обидчив и бранчлив. Чуток ты не по нраву, тотчас из—за бугра ругается: Без юдофобства им и скучно, и грустно, и некому морду набить в минуты душевной невзгоды.

Так русским худо в отсутствии урода—русофоба. Приходится искать источники невзгод в самом себе, а не вокруг, не рядом и не. Так вот, обидчивый, бранчливый не будет назван. Так что же там, во глубине? Особая черта натуры сильной, чуткой, нервной, страстной — желание любви Учителя.

Обращенной только на него, Искариота. Не спешите возражать в том смысле, что это просто—напросто томленье институтки перед учителем словесности, который, кудри наклоня, читает нараспев стихи. Нет, тут напряжение высоковольтное. Не надо также и предполагать, что Учитель — зеркало, в которое глядится Нарцисс из Кариота.

Нарциссы в общем—то самодостаточны. Они куда как требовательны. Им подавай—ка доказательства любви едва ль не ежечасно. Как раз вот этим они и причиняют страданья тем, кто любит. Христос же, уверяют нас, любил Иуду. Искариотский был красивым юношей и лучшим из учеников. Нагибин ограничился предобрым псом с опрятными ногами. А здесь уж не подобием ли флорентийского Давида? Э, тот, сдается, не обрезан.

Какой же он еврей? Но я боюсь перечить. Готов признать Иуду красивым малым. И снять укор в прелюбодействе с ерусалимскою Юдифью, коль скоро это было обычным фактором совместных действий. И все же я робел свое суждение иметь. Но тут вмешался Гений Местности, а это, извините, отнюдь не местный гений. Не по—арамейски, не на иврите, не на идиш — представьте, на живом великорусском.

Там Гений Местности стоуст, и есть уста, что изъясняются на вашем языке. Там — под смоковницей, среди овалов желтых и зеленеющих увалов, при влажных плесках овечьего источника, в нежданно налетевшем запахе дымов — там я расслышал А в изложенье выйдет плоско, объяснительной запиской. Искариот страданья причинял Христу не только и не столько своею странною любовью.

Христос страдал его грядущею изменой, грядущим преступленьем. Да потому, что был Искариот лишенцем — Вседержитель лишил Иуду права выбора. Лишил даже моления об избавлении от чаши, когда, как всякий смертный, затосковал бы он предсмертною тоской. Христос жалел Иуду; жаленье— высший род любви, а может быть, ее синоним. Все это нашептал, навеял Гений Местности. Увы, совместный со злодейством. Оно имело быть в Пасхальную неделю. Пейзаж иной — урбанистический.

Вступил Он в город через ворота Золотые. Ворота Рыбные минует Он в начале скорбного пути; ворота Древние— неподалеку от Голгофы. Он пронесет свой Крест незримый, а на плечах— весомый, грубый, сдирая кожу в кровь и сглатывая пот, как зек на вывозе лесоповала, поставленный под комель.

Он пронесет орудье медленного умерщвления, сработанное для Него собратьями по ремеслу, чтоб не сказать— по классу. А плотницкие гвозди скуют и заострят ерусалимские гефесты. И к одному из тех гвоздей, коржавому и длинному, приложится горячими губами юный Бурцев.

5 GENIAALSTE MOLLEN VAN WIE IS DE MOL

Нет не тогда и не потом — сейчас и присно Как и Верховное судилище, дворцы и крепость, которые обозначает Гений Местности и этим завершает пейзаж злодейства, прибавив напоследок и казармы оккупантов—римлян. Понтий Пилат не упомнил имени распятого. Никто не помнит имена Его распявших. А справку не добудешь — архив при Нероне сгорел, гудел пожар на холмах Рима Легионеров нет еще на карауле у Креста.

Но есть уже легионеры в усиленном режиме. В большие праздники их отряжают на поддержку евреев—стражников. Само собой, на случай беспорядков. В урочные часы — от первой до четвертой стражи силовики вершат союзные обходы и в Верхнем городе, и в Нижнем, и в Предместье, и в Новом граде. Свершат и загородную вылазку — от ворот Темничных в темный Гефсиманский сад.

В саду запляшет пламя факелов, к Христу приблизится Иуда и губы вытянет для поцелуя. И факелы мгновенно вспыхнут, резь в глазах и тотчас же все вместе и все врозь: Точь—в—точь аграрий Игрек — один вопрос он задавал всем возвратившимся из вояжа в чужие страны: В досаде на ограниченность племянника я вопросил, а какова же там осина. Иуда удавился на саксауловом сучке; он, хотя и хрупкий, но и крепкий. А между тем своим вопросом я сел на кол. У нас и вправду саксаулы не растут, и потому Иуда самоказнился на осине.

Но отношение к ней противуречий полно. Суровый славянин, не проливая слез, вам скажет: И, колупнув, укажет красноватость: Мужик в сердцах воскликнет: Корой осины, бывало, бабушка лечила зубы, а дед, подсунув под ноги полешко, гнал ломоту в костях.

Осиновые чурки они укладывали в бочку с квашеной капустой, чтобы не перекисала Она ж и признак доброго: Из дерева, дрожащего то ль в память Сына, то ль дрожью преступления, умелец мастерил товар, аж пальчики оближешь — ложки, чашки да лукошки.

И в тех же вот краях—широтах мы, зеки Еврей, замученный чекистами, затем приконченный нацистами, Кроль, Петр Кроль, поэт несчастный и безвестный, а значит, и высокой пробы, не хныча, Осину — дерево Иуды, Его боятся упыри.

Упырь двуногий, начальничек Вятлага, держался мнения такого: Иль что—то в этом роде. С ним соглашался Юра Юдинков, наш бригадир, чернявый и крикливый малый, но не злой Как мысли—то по звенышкам все нижутся и нижутся Послушайте, ведь Юдинковы, Юдины — они ж Иудины!

И вот уж слышишь мненье диссидентов, то бишь раскольников, честнейших староверов: Но юдофобы Юдиных не тронут — был и такой Иуда, сын Алфеев, который и не помышлял предать Христа. Иной салтык Юдовичи; двух мнений быть не может — христопродавцы. Пример — Жиденов, петербуржец. Жиденова, конечно, сторонились интеллигентики—чистюли, но черносотенцы с его фамилией мирились.

Иль, скажем, генерал, герой, и нате вам, извольте радоваться: Но сердобольный Сталин махнул пером, и Жидов обернулся Жадовым. Тотчас долой сомнения кадровиков и подозрения контрразведки, что, впрочем, тавтология. Короче, вы, юдины, паситесь мирно. Но вот с юдовичей, уж извините, спрос глобальный. Из палестинской Кесарии в Рим. Но не длинней, пожалуй, чем из Находки в Магадан. Конечно, климат ну ни в какое, знаете ль, сравнение Бригада Юры Юдинкова расхохоталась, когда нечаянно досталась нам газетка; была в ней слезница гречанок верных: Валившие осину под надзором упырей до слез смеялись над этой слезницей Да, климат не сравнишь.

Но ведь и там, на Средиземном море, случались бури. Апостол Павел, неутомимый путешественник, бывал уж в переделках. Авось Господь спасет и в этом, четвертом путешествии. Власть предержащая равняла его проповеди с подстрекательствами к мятежу. Ни дать, ни взять статья.

Такая же, как и у нас, безбожников, под сению осин. Апостола намеревался судить Синедрион. Тот суд, что передал Христа на суд Пилата.

Однако Павел добился судоговорения имперского там, в Риме, где кесарю — все кесарево А я, прошу мне параллель простить, я, отпетый Особым совещанием, воззвал из—под осин— меня судили, мол, заглазно, пусть я предстану пред судом хотя бы и мундирным, военным, но очным. И Павла, и меня отправили этапом. И он, и я вчинили б явку добровольно. Э нет, шалишь, изволь—ка под конвоем. Апостол на то он и апостол, чтобы к нему приставлен был не рядовой, а сотник. Меня же, мелкого врага народа, принял под надзор ефрейтор.

Евангелист Лука, биограф Павла, удостоверил: На пересылке знакомые из уголовных сумели передать мне пачку чая, а он отнял, чтоб я не чефирил. Ну, тот, в Неаполе. Я где—то указал и адрес.

Никто из вас мне не писал, что иногда не огорчительно. Страну я чуял, но к вечеру не чуял ног. Усаживался на террасе, неторопливо, не по—русски пил вино, рассеянно следя Бог весть за чем, но надо полагать, за солнцем — оно, совсем—совсем уже нежаркое, садилось где—то там, за Капри.

В тот вечер, как и давеча, я услаждался культурным винопийством, а также наблюдал Залив, Везувий, Корабли. И проникался прощально—ясным, как бабье лето, чувством к жизни, которую уж лучше терпеливо объяснить, чем переделывать, не объяснясь с ней толком.

Точней, не вдруг, а как—то исподволь я ощутил отсутствие Везувия на скате неба. Не враз, однако, и без промедления я осознал, что вот же он, Везувий, а только, черт дери, вулкан—то не дымится, как при Понтии Пилате, пребывающем в отставке, владельце виллы, рукою до Неаполя подать, а именно в Путело, теперь вам скажут Puzzuoli.

Везувий, повторяю, не дымился, как будто бы французский классик уж внес поправку в свой рассказ. И оттого, наверное, ко мне причаливал какой—то текст. Текст не имел еще балласта из свинца подтекста. Кораблям не дано примелькаться. Но этот оскорбил бы мариниста. Он не вбежал, как покоритель моря, стопоря машины, не взбурлил винтами. Судно едва тащилось, коренясь на левый борт; опасный крен, как и на правый; а малый парус был изодран вдрызг.

Нельзя, ей—ей, не испытать сочувствия. Но вместе с тем щемило и предчувствие. Ревел пароход, надрывался — увозили зеков из порта Ванино да в Магадан, на чудную планету. Забыл, одна иль две трубы, но трюмы не забудешь Она из города Архангельска — на Соловки: Все это наше, родимое и, полагаю, неизбывное.

Хм, приписана к Александрии; нагружена египетским зерном. Сотник Юлий со своей командой конвоировал не только Павла. Нет, на борту томились узники, числом немалым — двести семьдесят шесть, как указал Лука, евангелист Мы знаем, что сталось с нашими.

Кто след их обнаружит; не говоря уж о могилах, они, как и у всех рабов, конечно, братские. Теперь взгляните пристально на пристань. Когда он Савлом был, то был, по—моему, плюгав и суетен. Белобород и статен, величав, спокоен. Пристукнув посохом, апостол улыбнулся, как моряк в минуту возвращения на твердый берег, когда подошвы ног дают сигнал освобождения от качки.

Явленье Павла свершилось без конвоя. Сотник Юлий отпускал апостола, как отпускали зеков—анархистов проводить в последний путь апостола анархии Петра. Бутырское тюремное начальство исполняло распоряженье высшего, и.

А сотник—римлянин, что называется, по зову сердца. И если б зек сокрылся, Юлий не сносил бы головы. Она продлилась неделю кряду. Произошли престранные события, ничем не связанные ни с навигацией, ни с коммерцией, ни с нарушением этапного порядка. Франс, французский классик, в своем рассказе о Понтии Пилате все увязал со встречей отставного прокуратора с давно знакомым соплеменником.

На деле было все не. Подагрик, возлежавший на носилках, после Христа не умывавший руки, беседовал с апостолом—евреем. Не принимай никакого вражеского осуждения, или смышления, или подозрения на твою старицу.

Святитель с большим благоговением пишет о послушании как добродетели, как делании, посвящает ему многие страницы своих книг, говоря о нем мудрые и глубокие слова, в частности в первом томе 15во втором Особенно в письмах, адресованных конкретным людям, святитель не устает говорить о важности, высоте, непреложной необходимости этого подвига: Но это бывает со всеми, кто переходит от жизни самочинной к Христоподражательному послушанию.

Таковой, по словам св. Приидите, чада, послушайте меня, страху Господню научу Вас Пс. Я в восторге духа, взирая на сонм духовных чад моих, которых несмь достоин называться отцом, но рабом,— говорю душе моей: Возвеселись, неплодная, нерождающая; воскликни и возгласи, не мучившаяся родами, ибо больше детей у оставленной, чем у имеющей мужа Ис. Новоначальным святитель преподавал строгое, беспрекословное послушание как одну из основ духовной жизни.

Но и в самом пятом томе святитель прежде всего заповедует часто посещать келью наставника, говоря: Таким образом, святитель с большим уважением относится к тем, пусть даже немощным, духовникам, которые хотя и не обладают духовными познаниями древних Отцов, однако за послушание Церкви, по Божией воле и Божиему благословению, принимают на себя нелегкий крест ду-ховничества. И в другом месте, говоря о том, что не надо принимать на себя аскетические подвиги древних Отцов, потому что некому научить нас правильному прохождению этих подвигов, святитель призывает довольствоваться теми наставниками, которые есть, и благодарить Бога за то духовное руководство, какое нам предоставлено.

Игнатия, которое столь предвзято излагает. В них наиболее полно раскрыто учение святителя о послушании, хотя он обращается к этой теме в своих книгах неоднократно. Суть этого учения состоит в следующем.

В настоящее время нет таких духоносных старцев, которые обиловали бы благодатными дарованиями, как обиловали ими в древности старцы — руководители иноков. По этой причине монашеством последних времен утрачено жительство в полном, безусловном послушании, когда старец непосредственно возвещает волю Божию послушнику, будучи движим благодатью Духа Святаго. Нынешний духовник и его ученик вместе ищут Божию волю, в основном, путем проб и ошибок; они вместе, пользуясь писаниями Святых Отцов древности, находят ответы на вопросы, которые предлагают жизненные обстоятельства.

В отличие от древних, сегодняшние послушники, ищущие волю Божию, находят ее, прежде всего, в Священном Писании Ветхого и Нового Заветов, а также в писаниях святых учителей и преподобных Отцов Православной Церкви.

То есть, в руководство предлагается благодатное слово Божие, изложенное Святыми Отцами. При этом открывается замечательная вещь: Сейчас же мы имеем писания многих Отцов, принадлежащих к разным традициям, эпохам, разным векам христианства и разным народам.

Духовная жизнь современного человека таким образом обогащается опытом разных духовных школ и направлений, учением многих святых, которые тем не менее нисколько не противореча, а наоборот, удивительно дополняя друг друга, все учат об одном — как спасти душу: Это их согласие, согласие чудное, величественное.

Восемнадцать веков в устах их свидетельствуют единогласно единое учение, учение Божественное! Когда в осеннюю ясную ночь гляжу на чистое небо, усеянное бесчисленными звездами столь различных размеров, испускающими единый свет, тогда говорю себе: Когда в летний день гляжу на обширное море, покрытое множеством различных судов с их распущенными парусами, подобными белым лебединым крылам, судов, бегущих под одним ветром, к одной цели, к одной пристани, тогда говорю себе: Однако Святые Отцы предостерегают: Во избежание ошибок необходимо сообразовать свое понимание слова Божия с опытом другого благонамеренного человека.

Так исполнится Евангельское слово: Современный духовник, современный старец-руководитель — это всего лишь единодушный брат. Основное отличие такого жительства заключается в том, что, если в древности необходимо было во всем слушаться своего старца, по причине его святости, сейчас допустимо не во всем слушаться своего духовника, если у нас есть сомнения в соответствии отдельных его решений Божией воле.

Святитель советует выждать, не спешить исполнять совет до тех пор, пока не убедимся точно, что он правилен. Не слушаться и не исполнять совета можно лишь из побуждений наиболее точно узнать истину, не по какой-либо другой причине. Для этого должны быть существенные основания. Необходимо отдавать себе отчет, почему именно мы не считаем нужным исполнять данный совет духовника.

Допустимо также непослушание, если заповеданное нам духовником явно выше наших сил, душевных или телесных, или не соответствует меняющимся обстоятельствам. Учение святителя остается сокровенным для тех, кто понимает послушание только по букве, тогда как оно есть великое таинство.

Игнатия есть на чем спекулировать: Казалось бы, чем больше слушаться, тем лучше, и от этого не может быть вреда. Конечно, легче, когда за нас все решают: Но это так лишь тогда, когда старец духоносен.

А если руководитель недостаточно духовен, не получится ли, что слепой поведет слепого, и оба упадут в яму Мф. Кроме того, не будем забывать, что в любом случае на Страшном Суде за нас отвечать будут не только наши духовники, но, прежде всего, мы. Поэтому, если человек действительно желает встать на путь истинного послушания, он должен приготовить себя к скорбям.

Они последуют незамедлительно, как по причине его неумения отличить волю Божию от собственного плотского мудрования, в свете которого заповедь Божия является уму в искаженном виде, так и в результате неизбежных невольных ошибок его наставника. Избежать последствий ошибок хотя бы частично сможет тот, кто последует приводимому свт.

Преуспевший же в подвиге послушания, согласно Отцам, вместе с тем преуспевает и в рассуждении, поэтому может и обязан заметить ошибку своего духовного отца, дабы последовать не заповеди человеческой, а воле Божией.

Главный признак, которым здесь можно руководствоваться, следующий: Святитель Игнатий Ставропольский говорит, что душевный мир — первый из даров Божиих, который осеняет подвижника по мере исполнения им заповедей Божиих, в результате их делания. Мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна Иак. Но со временем, если он ревностно трудится, чтобы стяжать добродетель послушания, он начинает понимать и то, что духовник иногда бывает не прав.

Учение святителя не является неким новшеством: Как должно поступать вопрошающему Отцов: Не все, но только то, что говорится ему как заповедь; ибо иное — простой совет по Богу, а другое — заповедь.

То есть благословение старца нужно исполнять непременно, потому что это воля Божия, а совет того же старца, если ты не совсем убежден в том, что этот совет соответствует воле Божией, нужно все-таки не спешить исполнять. Различие от нашего времени в том, что в древности у духоносного старца было больше благословений и лишь небольшая часть — советы, а у современного духовника, наоборот — меньше благословений, а больше советов.

В творениях древних Отцов содержится то же самое учение о послушании, что и у святителя Игнатия, как и сам он замечает: Существует одно учение о послушании, но у древних некоторые его особенности более сокровенны, по причине иных исторических условий, главное из которых, по их же свидетельству,— обилие духоносных наставников.

Поэтому Святые Отцы древности главным образом пишут о том, как проходить послушание высоко-духовному наставнику, прямо возвещающему послушнику волю Божию. Однако и у них встречаются указания на такие случаи, когда наставник может быть в чем-то не прав или чего-то недопонимает. Письмо казначею Сергиевой пустыни иером. Далее цитаты из брошюры иером. Дневник последнего духовника Оптиной пустыни.

От лица Божия куда убежим. Архимандрит Серафим Тяпочкин — духовник Курско- Белгородской епархии, один из самых почитаемых старцев последнего времени. В Комиссии по канонизации Белгородской епархии сейчас собираются материалы для прославления его в лике святых.

Полное собрание творений свт. Творения святителя Игнатия Ставропольского. В каких случаях, по указанию древних Отцов, безусловное, буквальное послушание является неправильным и слова наставника не обязательны к исполнению? Однако в России слишком хорошо знают творения свт. Игнатия и видят на собственном опыте их плоды, чтобы так легко обмануться. Сейчас многие среди монашествующих, духовенства и мирян возмущены книгой. Игнатий Брянчанинов от святоотеческой традиции в учении о послушании?

Доримедонта в критике свт. Однако когда автор начинает тщательно описывать опыт святителя и сравнивать его с опытом других подвижников. Но автор почему-то этого сходства не желает заметить, а настаивает именно на различиях. Недавно были опубликованы письма святителя Феофана Затворника будущему афонскому старцу Феодосию Карульскому, который, будучи еще студентом и мечтая о монашеском послушании, искал совета у великого подвижника.

Его советы о послушании поразительно сходны с советами святителя Игнатия, возникает даже впечатление, что это написано одним и тем же человеком: Но там также изображено и каков он должен быть в истинном своем значении. Вот тут-то и горе. У меня изображено, каковы были руководители и как относились к ним руководимые в оные времена.

Ныне вы ни тех, ни других не найдете. Старец Паисий Величковский, Нямецкий настоятель, искал себе руководителя в России и не нашел. Отправился на Афон, там искал и не нашел. Приведенный выше текст,— продолжает отец Владимир,— свидетельствует как раз о том, что на Святой Горе был опыт, схожий с опытом свт.

Таким образом, три столпа аскетического делания, канонизированные святые, принадлежащие одной эпохе, согласно свидетельствуют об одном и том. А с этим уже невозможно не считаться, и невозможно это отнести к их личному опыту, потому что где двое или трое собираются во имя Христа, там и Христос посреди.

А что эти трое собрались во имя Его — в этом не приходится сомневаться Такое согласное учение всех трех подвижников заставляет отнести это свидетельство к характеру эпохи.

Но, собственно, и нового-то в их учении ничего не было — оно было таким же традиционным, как и все, чему учили эти подвижники. Из творений святителя Феофана очевидно, что он полностью согласен со свт. Игнатием в том, что в монастырях ныне нет духовного руководства и что это одна из самых важных проблем того времени.

Кто внимательно читал письма Затворника Вышенского, знает, что собирающимся поступить в монастырь он советует прежде найти себе духовного руководителя, потому что в монастыре его найти будет затруднительно, почти невозможно. Если удастся по милости Божией отыскать его прежде вступления в обитель, можно в дальнейшем руководствоваться его советами посредством переписки, да и к самой жизни в обители, еще будучи в миру, человек сможет подготовиться, поучившись у духовника основам послушания и молитвы.

Вообще, святители Феофан и Игнатий — два великих столпа Русской Церкви XIX столетия, творения которых взаимно дополняют друг друга, поэтому в равной мере должны быть во всех своих частях непременно изучены теми, кто сегодня желает полноценно проводить духовную жизнь, особенно монашествующими.

Отец Доримедонт, однако, выискивает у святителя Феофана частный негативный отзыв о трудах святителя Игнатия: Помимо богословского вопроса о природе Ангелов святитель Феофан нигде не высказывает несогласий со свт.

Поскольку в задачу данной работы не входит рассмотрение данного полемического вопроса, заметим лишь, что в учении о природе Ангелов, как и во всех без исключения частях своих творений, свт. В целом же о творениях свт. Прежде всего нужно отметить то, что полемика по вопросу о природе Ангелов в основном разгоралась уже после кончины Преосвященного Игнатия. Выступая против мнения Преосв. Феофан до конца своих дней сохранил глубокое уважение к личности своего современника и даже иногда ссылался на его авторитет.

В период с по гг. Можно с уверенностью сказать, что молодой преподаватель очень скоро проникся глубоким уважением к. Игнатию за его мудрость, богословскую эрудицию, правильное понимание и деятельное прохождение внутреннего христианского подвига. Никому другому, а именно ему иером.

Феофан доверил пересмотр своих лекций по нравственному богословию. В году еп. Феофан сам писал об этом: И еще прочитайте когда-нибудь. Тут все, что мною писалось, пишется и будет писаться. Это мои уроки студентам С. Конспект пересмотрен с. Мнение Сергиевского настоятеля было авторитетно для бакалавра Духовной Академии, и он счел нужным подтвердить это и спустя сорок лет, несмотря на разномыслие с еп.

Игнатием по вопросу об Ангелах. Получив сочинения епископа Игнатия, преосвященный Феофан ответил ему: Искреннюю приношу благодарность Вашему Преосвященству за дорогой подарок Ваш. Он и без подарения подарок православным. И сия благодать пробуждения да сопутствует всякой книжке и всякую душу да проникает при чтении ея Игумен Марк пишет о ней: Их письма проникнуты духом любви и взаимного уважения.

После блаженной кончины еп. Но он отнюдь не пишет, что откроется она непременно через старца. В письмах о духовной жизни святитель указывает, что в наши времена нужно иметь не только духовника, но также советника, и в тех вопросах, где с духовником не получается достичь взаимопонимания, обращаться к советнику.

Какой же смысл имеют эти слова, если любого духовника нужно слушаться безоговорочно? Все Святые Отцы последних времен, предлагая в руководство отеческие писания при совете духовника, указывают на преобладающее значение именно писаний. Совет же духовника важен, необходим, но при этом является дополняющим и разъясняющим писания. И сам этот совет должен, в свою очередь, вытекать из отеческих книг. Отцы последнего времени указывают на особенную ценность тех духовных руководителей, которые свои советы основывают на опытном знании святоотеческих писаний, обильно сопровождая свои наставления цитатами из.

Преподобные Нил Сорский, Паисий Нямецкий — ближайшие к нам по времени аскетические писатели, которые так же, как святители Игнатий и Феофан, постоянно говорят об оскудении духовного руководства и необходимости обращения к книгам. Преподобный Нил Сорский, святой наставник иноков XV века, писал: Не будем утаивать слова Божия, но будем возвещать.

Божественные Писания и слова Святых Отцов многочисленны, как песок морской: Как отличается святоотеческая цитата от того, что пытается проповедать. Однако внимательный читатель святоотеческих писаний древности найдет и в них то же самое учение.

Преподобный Варсонофий Великий прямо указывает, что нужно делать в случаях несогласия со старцем: Если кто-нибудь живет со старцем, но старец сей не в состоянии будет удовлетворительно отвечать на вопросы, брата же будут угнетать помыслы, то не лучше ли ему вопрошать другого отца, согласно с волей своего старца, или даже и без воли его, нежели терпеть вред от помыслов?

Если он знает, что авва его действительно заботится о пользе души его, то смело должен сказать ему: Они, эти добрые отцы и братия мои по духу, уже скончались, их нет больше в земном Доме Святой Троицы. Они переселились к Троице Небесной, вечно сияющей, вечно озаряющейся радугами небесных сияний. Они сейчас там, куда мы поднимаем свои печальные, заплаканные взоры. Но дела их добрые еще живут, помнятся в священных стенах Сергиевой Лавры. Для того чтобы об этих делах узнали и другие верующие люди, я пишу эти воспоминания.

Это название имеет символический смысл, разъяснение которого читатель найдет дальше — во введении. А сейчас скажу только о том, что эта книга разделена на три части.

В первой части — гг. Всего в книге дается жизнеописание тридцати двух человек. Ко всему этому добавлю: Тем более что я не имею намерения описывать полную биографию того или иного старца. Это мне не под силу. В своих воспоминаниях я коснусь только последних лет жизни этих людей, то есть того времени, которое они провели в земном Доме Святой Троицы у Преподобного Сергия.

Вот об этих последних годах их жизни, не касаясь детства и юности, я расскажу моим добрым читателям. Хочется сказать, что я никакой иной цели не преследую, когда пишу эти воспоминания, кроме одной, самой заветной, самой святой, самой высокой,— сколько-нибудь помочь моим милым и дорогим читателям озариться светлым стремлением к небесной жизни, окрылиться, согреться благодатным теплом от святых людей, которые, как и мы все, совсем еще недавно жили с нами, ходили, страдали, терпели, радовались, унывали, а вот теперь их нет уже среди нас, они ушли, воспарили в иной мир.

Хочется, чтобы читатель хорошенько понял суету этой земной жизни и с большим стремлением и энергией взялся за спасение своей души. Если эти мои бедные строки коснутся близко чьей-либо души, если они вызовут в каком-либо сердце горячее желание спасения, если они вызовут в чьем-либо взоре слезы умиления и тихие благодатные воздыхания — цель моих денных и нощных трудов будет достигнута, и лучшей награды мне никакой не. Введение Была тихая лунная ночь.

Дремучий бор как бы заснул, задремал. Только высокие сосны тихо покачивали своими шапками, показывая тем, что лес бодрствует, что он не спит в эту дивную таинственную ночь. На опушке темного леса приютилась маленькая келейка; она кажется совсем крошечной по сравнению с могучими соснами и елями. Келейка скромно прижалась к лесу, как бы боясь, чтобы кто ее не увидел, не обнаружил. В маленьком одиноком окошечке светил огонек.

Знать, и здесь кто-то бодрствовал, не спал в такой поздний неурочный час. Огонек то замирал, как бы угасая, то снова его слабый свет отражался на сучьях и ветвях старого леса. Лучина… Да это даже и не свеча восковая, а простая древесная лучина, тихо потрескивая, бросала свои дымные лучи на древние листы Священной Псалтири и на склонившегося над ней отшельника. Кто этот подвижник, что так одиноко и напряженно проводит свою жизнь? Он уже не молод. Пряди седых, как снег, белых волос падали на его старческие худые плечи.

Он читал, стоя на коленях, весь углубившись в молитву. Мертвая тишина царила в убогой келейке. Временами он поднимал седую голову и устремлял свой взор на древнюю икону Богоматери.

Долго молился так старец, и казалось, что он никогда не кончит своей уединенной молитвы. Видимо, велика была его просьба; о чем-то большом и значительном, наверное, просил он Царицу Небесную.

Она тихим Материнским взором смотрела на молящегося старца, и казалось, вот-вот раскроются Ее девственные уста, Она поспешит утешить Своего угодника. Старец чувствовал своею душою, что Она его слышит, и оттого новые обильные теплые слезы бежали по его худым старческим ланитам.

Вдруг за окном негромкий крик: Луч яркого света, точно молния, озаряет окрестность. И в убогой келейке становится совсем светло. Старец чувствует, что этот луч проник даже в его сердце, и оно заиграло, озарилось неизъяснимой радостью, блаженством.

И какие же это дивные голуби! И белые, как чистый яркий снег, и сизые, как небо, и нежно-оранжевые, как цвет благоухающей розы. Порхают, летают, играют и все будто стремятся поближе к келии Преподобного. Сергий не мог наглядеться на это дивное небесное видение. Он пошел тихонечко к другой келии, что глубже спряталась в лесной чаще, и позвал архимандрита Симона. Когда они вернулись, видение стало исчезать, и вскоре лес, келии и люди погрузились в прохладную ночную темноту… С тех пор минуло около шести столетий.

Преподобные Никон, Дионисий, смиренный Михей, Симон, Исаакий — и возможно ли их перечесть, записать, или описать, или о них рассказать?. Как звезды на ночном тихом небе, сияют дивные имена учеников Сергиевых.

Недаром он в ту священную ночь так горячо молился, не напрасно он о своих учениках проливал горячие слезы. За лет немало грозных бурь перенесла святая обитель Сергиева. Волны бурных кровопролитий, междоусобиц, вражды, глада, моровой чумы яростно бросались на вековые столпостены монастыря. Не один раз она была палима огнем, не один раз опустошаема.

Временами камня на камне не оставалось от древней святыни. Но вновь и вновь она поднималась из пепла, как таинственная птица Феникс, чтобы жить, светить, согревать, окрылять все новых и новых учеников Сергия Преподобного.

Как могучий маяк средь житейского моря, стоит эта твердыня и доныне, сокрушая, отражая силы зла. В нашу сложную эпоху святая обитель Живоначальной Троицы также понеспа немало испытаний. Она была просто закрыта. Хранилась как памятник древней культуры. И так было много лет. Тем не менее и в эти годы свет благодатный не переставал излучаться от сокрытого под спудом могучего светильника. Очевидцы говорят, что тропочка к святым мощам Сергия Преподобного никогда не зарастала в эти печальные годы — ни летом, ни зимой.

Одинокие богомольцы просачивались чрез закрытые двери обители и тихо-трепетно шли к восточной стороне Троицкого собора, где покоились святые мощи Великого Печальника Русской земли. Говорят, что, подходя к стене, люди тихо плакали.

  • Лаврские старцы и отцы
  • Мир среди войны
  • Школьное богословие

Они прикладывались благоговейно к белому камню, как бы к самой раке Преподобного Сергия, и, испрося его благословения, так же тихо удалялись. Пришлось мне видеть одну престарелую монахиню, которая в это время жила недалеко от закрытой святой обители. Она и в снежную пургу и в дождливую ночь, и в самое непроходимое ненастье всегда тихонечко ходила к Сергию Преподобному за благословением. И вот однажды заболела и несколько дней провела безвыходно дома.

Ночью, когда она лежала в своей келии, вдруг слышит: Сделав от двери три шага, он остановился. Обращаясь к испуганной монахине, ласково спросил: Сказал и тихо скрылся, как и пришел. Поднявшись с колен, она долго плакала от радости, а через несколько лет и рассказала мне об.

Так благодать Святой Троицы чрез Преподобного Сергия никогда не переставала изливаться на души близких и дальних учеников Сергиевых. А еще хочется рассказать о чудесном случае, который совершился при открытии Лавры Преподобного Сергия в году. Было всем известно, что Лавру открывают. Настоятель святой обители архимандрит Гурий позднее митрополит получил из Москвы разрешение служить на праздник, кажется, Святой Троицы. Но колокола на колокольне не было, чтобы звонить к службе.

Тогда дано было указание поднять большой колокол на колокольню. Поставили спешно леса, подкатили лебедку, натянули тросы и колокол стали поднимать. Но тут неожиданно отца Настоятеля вызвали в Москву, и он срочно выехал.

Рабочие целый день маялись, поднимая колокол, и никак не могли его поднять до места. Они десять раз и больше спускали колокол к земле, потом снова тянули его кверху.

Колокол доходил до половины пути и дальше не хотел идти. Никакая сила не могла его втащить выше. Тросы были стальные, узлов нигде не было, но колокол никак не хотел подниматься выше. Десять раз и больше он доходил до определенного места и останавливался, как прикованный.

Рабочие выбились из сил и не могли понять, в чем причина этого несчастья. Наступил вечер, и настоятель возвращался из Москвы. Он издали увидел, как колокол медленно шел, шел — и остановился.

Ему сказали, что рабочие целый день бьются с колоколом и не могут его поднять на место. Архимандрит Гурий молча вышел из машины и быстро направился в свою келию. Войдя, он сотворил молитву и накинул на себя епитрахиль, надел поручи.

Book: Золото, пуля, спасительный яд

Не успел он закончить этой молитвы, как со стороны двора раздались радостные крики. Наместник глянул на колокол: Так был поднят колокол и открыта Лавра. Скажу вам о той непреложной истине, довольно утешительной не только для иноков сей святой обители, но и для всех верующих людей, которые молитвенно связаны с Лаврой Преподобного Сергия, посещают ее, исповедуются у лаврских духовников: Преподобный Сергий и их считает своими чадами, учениками.

И они ему очень милы и дороги, и за них он непрестанно возносит свои молитвы к Богу. Уместно здесь вспомнить случай, происшедший в Лавре в недавнее время. Одна глубоко верующая девица, питающая горячую веру и любовь к Сергию Преподобному, в большой скорби приехала в святую обитель. Она хотела излить здесь свою скорбь знакомому ей иеромонаху-духовнику, но тот, как нарочно, к этому времени приболел и не пришел исповедовать. Убитая двойным гopeм девушка пошла в Троицкий собор, спряталась за колонку храма и стала горько-горько плакать.

В порыве острого душевного горя она стала даже роптать на Преподобного, что он отнял у нее последнюю опору в жизни и ей нет возможности поведать кому-либо свои скорби. Так она плакала и плакала за колонкой, по временам печально бросая свой взгляд на священную раку угодника Божия. Вдруг она отчетливо заметила, что священная рака неожиданно подернулась белой дымкой, точно облако или белый покров взметнулся над гробом Преподобного.

Журнальный зал: Знамя, №11 - Юрий Давыдов - Бестселлер

Вслед за этим сам Сергий Преподобный поднялся из раки и тихо, как бы скользя по воздуху, направился к скорбящей девице. Девушка перепугалась и упала вниз лицом на пол. Она дрожала от страха всем телом и не могла даже молиться. Но вот чувствует она, будто легкая рука опустилась на ее голову, и вслед за этим послышался мягкий голос: Как ни страшно было девушке в эту минуту, но от слов самого Преподобного она не могла сдержаться и навзрыд заплакала, вздрагивая всем телом. Окружающие успокаивали ее, не зная причины ее крайнего расстройства, она же никого не хотела ни видеть, ни слышать, только слова Преподобного звучали в ее ушах: Неописуемый мир и неземная радость наполнили ее душу.

Ни на кого не глядя, она тихо вышла из Троицкого собора… Да, Сергий Преподобный всех почитает своими учениками: А с каким нетерпением он ждет к себе богомольцев, отечески помогает им преодолеть все препятствия и приехать во святую Лавру помолиться, исповедаться и причаститься Святых Тайн Христовых! Одна убогая старушка долго-долго собиралась посетить святую обитель Сергия Преподобного, но все никак не могла собраться. То старческая немощь ей не позволяла, то погода: Взяла она свою ветхую котомочку, сучковатый посох, перекрестила широким крестом трижды дверь своей покосившейся хатки и тихо вышла на дорогу.

Не успела она шагнуть и пяти шагов, как сзади затарахтела телега. Ехал мальчик, видимо, в районное село, вез жбаны с молоком.

Всю дорогу она сидела и тихо шептала молитву, да все удивлялась, как это скоро Сергий Преподобный послал ей доброго попутчика. Проехали они так без малого пятнадцать верст и, когда нужно было сходить, она спросила мальчика: Не сделала она и здесь больше десяти шагов, как догоняет ее молодой военный. Она не успепа и опомниться, как военный почти внес ее в двери вагона и усадил на свободной полке.

А народу-то, народу сколько было! Где бы ей, старой да немощной, сесть в поезд! Она ехала и все всматривалась в молодое и доброе лицо военного. Ехать им пришлось вместе целый день.

Когда уже под вечер военный стал собираться выходить, она тихонечко дернула его за рукав и сказала: Старушка долго не могла опомниться от этих слов. Но ее неотвязчиво беспокоила мысль: На дворе темень, дождь, грязь. Подходит почтенный мужчина, не то доктор какой, не то священник: Ее усадили на мягкое сиденье, и она, как следует еще и не опомнившись, мигом оказалась в святой обители. Когда она выходила из машины, ее добрый благожелатель помогал ей, а потом сказал: Трапезная церковь была открыта для богомольцев.

Старушка стояла в уголочке храма и… слезы, слезы, обильные слезы ручьем текли из ее старческих глаз. Когда я пишу эти воспоминания, то сердце мое прямо-таки разрывается от стеснившегося желания: Чтобы ни один человек, хоть раз в жизни посетивший Сергиев монастырь, не погиб в сетях вражеских, но чтобы как можно больше людей спаслись и достигли Вечной жизни. Печаль учеников Христовых от их разлуки с Возлюбленным Учителем как-то передается сердцу.

Господь вознесся на Небо к Своему Отцу, а ученики остались одни среди злобного, грешного мира. Окрыленные надеждой ниспослания им обетованного Святого Духа, они все-таки страдали душой оттого, что любимого Господа с ними.

Они Его больше не видят своими глазами, хотя невидимо Он обещал быть с ними до скончания века. Это чувство разлуки волнует и мое бедное сердце. Мысль переносится на тех, с которыми Господь соединил меня духовными узами. Их нет здесь со.

Они рассеяны по разным краям. Что сейчас там с ними? Какие скорби и опасности обуревают их дорогие души? И как Господь обещал невидимо быть всегда со Своими учениками, так и меня утешает сознание невидимой постоянной молитвенной духовной связи с дорогими мне душами. Нужно сказать, что сила страдания в разлуке тесно связана с силой любви. Если сердце умеет много любить, то оно и много страдает, а если сердце мало любит, то ему и страдания любви совсем непонятны.

Иоанн Златоуст дня не мог прожить один, без своей паствы, и когда заболевал физически и не мог быть в Храме, дома он мучился, тоскуя и страдая, как мать, у которой отняли ребенка. Но мысль моя идет. Я с ужасом вспоминаю об иной разлуке, о разлуке не временной, но вечной, когда там, в загробном мире, грехи разлучат нас друг с другом навсегда.

Я не могу спокойно писать эти строки. Жгучие слезы застилают мне. Боже мой, можно ли перенести такое состояние!. Под силу ли оно человеческой душе? Но вечная разлука друг с другом непременно ведет к другому ужаснейшему состоянию. Трепет, ужас охватывает душу. Цепенеет кровь в жилах, мысль отказывается осознавать — это вечная разлука с Господом… Святые отцы не знали и не ведали более ужасной мысли, как представление о вечной разлуке с Господом.

Они были готовы нести все муки, страдания, скорби, даже соглашались быть заключенными в глубине ада, преисподней, но только бы и там быть не отлученными от Господа. Я немножко пишу об этом для того, чтобы мы боялись греха, как яда. Ибо грех нас ведет сначала к временной, а потом и к вечной разлуке друг с другом и с Господом.

И мы верим, что он слышит эти молитвы, и они не напрасны. Я хочу выразить во введении еще одну важную мысль, побудившую меня писать эти воспоминания: Ведь все эти люди, подвизавшиеся последние дни своей жизни под кровом Преподобного Сергия, умерли в разном возрасте. Одни из них — престарелые, другие — средних лет. Иные молодые, а есть и совсем юные послушники. Это положение призывает нас всех никак не медлить в своих подвигах спасения. Не откладывать на будущее время, мол, еще успею, покаюсь, подготовлюсь.

Это великая ошибка, которую внушает нам диавол, стремясь погубить наши души. Я вот даже сейчас прихожу в трепет от воспоминания, как один наш молодой послушник как ни в чем не бывало пошел отдохнуть в свою келию среди бела дня, и часом спустя его нашли уже похолодевшим, лежащим недвижимо на своем бедном келейном одре.

Поэтому, когда мы говорим об окрыленных душах, воспаривших от Троицы земной к Троице Небесной, имеем в виду людей разных лет жизни — и молодых, и старых, и юных, и престарелых,— чтобы этим напомнить себе о непрестанной готовности к смерти, к загробной жизни.

И среди нас есть молодые, есть пожилые, есть здоровые, есть больные, и для всех тайна перехода совсем неизвестна: Поэтому блаженны всегда бодрствующие Мф. Враг — диавол — не дремлет. Он, как лев, рыкая, ходит, ища, кого поглотить. Вспомнился один случай из моей жизни, который как нельзя лучше говорит о непримиримой злобе врага к нам и о нашей постоянной готовности к смерти. Однажды в тихий солнечный день шел я по двору нашей Лавры. Все братия после службы отдыхали в своих келиях.

Небо было сине-голубое и очень ясное, легкий ветерок гнал белые, как чистый пух, облака. Вдруг вверху, над головой, что-то зашумело, засвистало, жалобно застонало, точно сильный порыв вихря в зимнюю ночную пору.

Предание.ру - православный портал

Я не успел поднять головы, как пред глазами блеснуло что-то снежно-белое и… ударилось о каменную дорожку. На камнях лежал, распростершись крыльями, необыкновенно белый голубь, точно ангел светозарный слетел с неба. На белых перышках груди зияла смертельная рана. Он был мертв… Я остановился как вкопанный и невольно поднял вопрошающий свой взор к небесам… Прямо над головой, на порядочной высоте, кружился хищник.

Он медленно делал круг и черной точкой уходил все дальше и дальше… Я почувствовал, как по моим щекам одна за другой покатились слезы и упали на невинную чистую жертву. Жаль было бедного беззащитного голубя. Но как бесконечно жаль те милые и безгранично дорогие души, которые по своей беспечности бывают так же беззащитны, так же неожиданно смертельно убиваемы коварным и вечно озлобленным душеубийцей и врагом нашего спасения — диаволом!. Тогда я особенно почувствовал себя обязанным не покладая рук трудиться и молиться за всех, кто мне так дорог и за кого я должен отдать не только свои силы и здоровье, но и самую жизнь.

А как ярко этот случай говорит нам о неожиданной кончине нашей земной жизни! Прежде чем закончить свое введение, чтобы оно наиболее полно раскрыло моему любезному читателю главную тему всего сочинения, предложу еще один рассказ-воспоминание, который вплотную, как я думаю, и приведет нас к главному описанию. Дело-то все в том, что тема этой книги — окрыленные и на небо вознесенные, и о них я буду писать.

Но мне хочется привести маленький пример того, как сюда, к Преподобному Сергию, приезжают души умученные и почти убитые или же еще младенческие и неоперившиеся и получают душевные и вместе физические силы, окрыляются по молитвам Преподобного Сергия и затем вновь улетают в неведомые края, в нелегкую и опасную земную жизнь. Одна совсем больная девушка приехала во святую обитель. Хотя была тихая и ясная погода, она шла и почти падала, как клонится и падает былинка от дыхания ветра.

Девушка была семнадцати-восемнадцати лет, маленькая ростом. Бледность ее лица показывала довольно плохое состояние здоровья, а потухший взор говорил о безнадежности, о потерянной молодой жизни. Она совсем птенец, выброшенный из теплого гнезда. Неоперившаяся крошечная птичка среди бурных волн жизни. Но вот ее стали часто видеть в Троицком Соборе. Она обычно стояла в тени колонны и внимательно вслушивалась в пение молебна. Как много нового увидела и услышала она здесь!

Точно совершенно иной мир открылся ей на земле святой обители Сергия. Она видит, она чувствует живую силу, какую-то новую жизнь, доступную и ей, заброшенной, больной, обманутой. Несколько дней она молилась или не молилась, а просто присматривалась к этой новой жизни. И вот однажды, когда чредной гробовой иеромонах особенно четко и прочувствованно читал акафист Преподобному Сергию, она неожиданно почувствовала, что плачет. Стыд-то какой, нелепость — плакать, когда кругом чужие люди! Да она ни разу в жизни ни от чего не плакала.

Сколько ей пришлось претерпеть обид, горечи, неправды, унижений — она никогда не плакала. А вот теперь плачет. Да и слезы эти такие сладкие, радостные… Отчего это они такие? А когда иеромонах стал читать Святое Евангелие и дошел до того места, где Господь говорит: Было слышно, как слова срывались с ее дрожащих уст: Как мало я прожила, но как много сделала зла, и Ты зовешь меня к Себе….

Она была необыкновенно тиха, кротка и светла, как ясный день. В потухших ранее глазах теперь загорелась новая жизнь. Даже бледные ланиты покрылись розовым румянцем. Когда ее осторожно спросили: Волнение охватило ее сердце.

Спезы радости обновленной жизни заструились по ее щекам. Плакали и люди, старушки утирались кончиками своих головных платков. Девушки, чтобы не заплакать, стыдливо отворачивались. Успокоившись, Лида твердо сказала: И, воодушевленная, укрепленная силой Божией, окрыленная, она со слезами покинула святую обитель Сергия Преподобного и… улетела… Где она сейчас, эта бедная одинокая птичка?

В какие края занес ее бурный ветер жизни?. Теперь пойдет главное сочинение о душах, у Троицы окрыленных и в горний мир вознесенных. Архимандрит Вениамин Милов — Монахов множества наставника тя почитаем, отче наш Сергие: И как на бурном море мореплаватели направляют свой корабль на правильный путь, руководствуясь небесной звездой, так на бурном житейском море благодатная тихая звезда Радонежского смиренного подвижника вела к Небесному Иерусалиму многие, многие души.

Они добровольно избрали стезю Преподобного Сергия и по этой узкой, но правильной тропе поднимались к духовным высотам. Бесконечно счастливы те люди. Презирая дольняя, они всей душой искали горняго. Возлюбив Господа Иисуса Христа, они возлюбили и тот тесный, но спасительный путь, который Он, наш Спаситель, указал во Святом Евангелии. Вот пред нами тихой смиренной поступью проходят сонмы святых апостолов, мучеников, святителей, преподобных, праведных — и сколько, сколько их… Они идут, еле касаясь земли, идут через века, через поколения.

Это мы видим своими глазами, видим, удивляемся и… прославляем Промыслителя Бога, так дивно все устрояющего к нашему спасению. Так дивно, предивно и премудро… Нет лучшего счастья на земле, чем испытать духовное возрождение, обновиться душой для новой святой жизни, на своем опыте почувствовать радость богообщения.

Нет большего счастья под солнцем, чем познать на себе красоту жизни в Боге и твердыми ногами встать на стезю заповедей Божиих. А самое высокое и превысокое счастье — прожить остаток дней своей земной жизни благочестиво и богобоязненно и увенчаться венцом нетленным, венцом вечной награды на Небесах.

Именно об этом счастье и сказал святой апостол Павел, когда писал к своему ученику Тимофею: Тихим ранним утром я встал на братский молебен. Многие семинаристы еще спокойно спали, но кое-где койки уже были аккуратно заправлены, и одинокие фигурки уже спешили в учебные аудитории, чтобы на свежую голову повторить урок.

На дворе был утренний майский полумрак. Тихая заря победно шла от востока и прогоняла ночную мглу. В Троицком соборе мягко мерцали лампады. Точно звездочки в далеком небе, звали, манили они к. Точно любящая мать, нежно питаешь Ты душу, которая тянется к Твоей ласке и любви…. Войдя в здание школы, слышу звонок к утренней молитве. Высокий, строгий, с несколько добродушной улыбкой на устах, ходит по спальням отец Инспектор, подгоняя учащихся не опаздывать. Голос его, густой и приятный баритон, слышится то там, то.

Вот он подходит к одному воспитаннику, который как-то вяло и неловко прибрал свою постель. Опытный глаз отца Инспектора сразу отмечает причину.